Еще три главы моего романа об ужасах постсоветского бытия. Начало
тут.
Похмельный день тянется чудовищно медленно, остатки сивушных масел бродят в голове, вызывая приступы тошноты. Я думал пересидеть похмелье на работе, в свое тесной пластиковой каморке, прикрыв лицо журналом и односложно отвечая на все вопросы начальства. Но Бог беспощаден, и когда он хочет тебя наказать, то бьет со всей силы. Меня отправляют на выезд – записать пресс-конференцию заместителя генерального директора одной из государственных компаний. Со мной едет девушка-фотограф, мы тащимся через полгорода в задыхающейся от выхлопных газов маршрутке, а затем еще полчаса слоняемся по коридорам гостиницы, пытаясь найти нужный нам зал. Охраны нет, людей нет, и в какой-то момент мне чудится, что мы провалились прямо в ад. Ад, состоящий из бесконечных низких коридоров, обшарпанных дверей номеров и вытертых, еще советских паласов. В тот момент, когда я готов бухнуться на пол и закурить, отказавшись от поисков, Танечка находит нужную дверь. Пресс-конференция заканчивается, но я успеваю схватить пресс-релиз и обнаруживаю, что замгендиректора говорит точно по бумажке. Оставшись после пресс-конференции, Танечка разгоняет конкурирующих фотографов и просит зама попозировать. Он соглашается, становится рядом со стулом, вальяжно кладет на него руку и тут же в ужасе ее отдергивает: "Это место гендиректора! Еще поймут не так, давайте лучше вот здесь снимемся!". Пока они перемещаются по залу, подыскивая фон, не несущий никаких ассоциаций, я присаживаюсь на стул гендиректора и закуриваю сигарету, наблюдая за бегающей по залу Танечкой. Она довольно симпатична, местами остроумна, но она, увы, лесбиянка. Никто в редакции не видел, как Танечка трахается с женщинами, но общий налет лесбийской неухоженности, вспышки агрессивности и поцарапанный айпод с Земфирой на бесконечном рипите не могут не выдавать любительницу пригубить из мохнатой чашки. Все хорошие женщины в этом мире, как ни крути, или замужем, или лесбиянки. Пара верстальщиков пыталась к ней подкатывать из чистого мужского ухарства, один из них, бывший военный летчик, даже смог пригласить Таню на ужин. Таня пришла, отужинала, заказав целый стейк и позволив заплатить летчику, после чего точно так же спокойно ушла. Летчик на следующий день рассказывал об ужине с таким лицом, будто его на улице ограбили. "И... и... просто ушла! Понимаешь, просто ушла!" - его голос дрожал, а на глаза едва не наворачивались слезы. Больше к Тане в нашей редакции никто не клеился.
Я дожидаюсь, пока кончится съемка зама и, выбравшись из гостиницы, медленно бреду с Таней к остановке. Похмелье отступает, на улице совсем темно, хочется пить, писать и разрядить нашу молчаливую похоронную атмосферу.
- Слушай, Таня, а ты можешь мне ответить на один вопрос? Ну, как товарищ товарищу? - Таня, продолжая бессмысленно смотреть перед собой на темный от дождя асфальт, согласно хмыкает.
- Один мой друг, скажем так, перевязал руку поранившейся женщине, остановил кровотечение. Женщина в благодарность пригласила его домой на ужин. У женщины ребенок от прошлого брака, она разведена, друг тоже холостяк. Как ты думаешь, у них будет просто ужин?
Таня на секунду отрывается от нефтяной черноты асфальта и смотрит на меня:
- Конечно. Не забудь потом пригласить на свадьбу одного друга.
Мимо проносится красная блестящая машина. Я ощущаю новый приступ тошноты.
Распрощавшись с Таней и добравшись до дома, я сижу на стуле и смотрю на вечернюю бутылку пива. Надо лишь протянуть руку, достать открывашку и, вскрыв бутылку, высосать ее в два глотка. Но странная апатия, непонятная сонливость, не имеющая ничего общего с похмельем, сковывает меня. Тело расслабленно, мышцы расплылись, как медузы, ничего не хочется, ничего не надо, все пусто и хорошо. Начинает звонить телефон. Я поднимаюсь, с трудом дохожу до брошенных в прихожей джинсов и достаю мобильник. Звонит моя мама. Худший из всех вариантов. Она живет в другом городе, мы редко видимся и редко говорим, и каждый раз общаясь с ней, я испытываю глубокий, разъедающий меня стыд. Она задает миллионы вопросов, она искренне интересуется моей жизнью и моей карьерой - а мне нечего ответить. У меня ничего не происходит, каждый день - как стершийся пятак. Вчера пиво, сегодня пиво, вчера заметка, сегодня заметка, вчера телевизор, сегодня телевизор. Ну, иногда выпью с летчиком с работы, и больше ничего. Это чудовищное, самое унизительное из всех чувств - раз в месяц звонит мать, а тебе абсолютно, совершенно нечего рассказывать, ты застыл во времени, как древнее насекомое в кусочке янтаря. Ни один враг, ни один недруг не может вогнать тебя в такое самоуничижение, как твоя мама, любящим мягким голосом спрашивающая, что у тебя произошло со времени ее последнего звонка, который был месяц назад. "Ничего". Чтобы хоть как-то сбить приступы саможалости пополам с самоненавистью, я стараюсь переключить разговор на проблемы мамы и начинаю дотошно расспрашивать о ее жизни. Мама прямо млеет, принимая мои очереди вопросов за одно из проявлений сыновьей любви, а мне становится еще гаже от этой хитрости. Круг замыкается, и повесив трубку, я бреду на кухню, чтобы достать из шкафчика упаковку настойки пустырника.
Но сегодня что-то не так, какое-то напряжение чувствуется в мамином голосе. Обсудив урожай на даче, смерть мужа бабы Нюры и непрекращающееся пьянство Кольки, мама делает паузу и, помолчав пару секунд, добавляет:
- Сережа, всё забываю тебе сказать, завтра в Подольск дядя Толя приезжает, в семь часов вечера. Ты его встретишь на вокзале, он остановится у тебя, хорошо?
- Дядя Толя? Какой дядя Толя?
- Твой двоюродный дядя Толя, он у тебя на свадьбе с Дашей еще песни пел, помнишь? Поспит ночь и дальше поедет.
Меня прошибает холодный пот от одной мысли, что в мой и без того порушенный мирок может вторгнуться некий абстрактный дядя Толя. Затем я напрягаю память (хотя и старательно стирал из нее все, связанное с именем "Даша"), и вспоминаю нашего Кобзона. Пьяный, пахнущий луком и потом настоящий мужик, из той породы, что способны часами рассказывать как, где и с кем они пили, после перейти на отношения с женщинами и к концу вечера потребовать от тебя интимных откровений. Нет ничего хуже настоящих мужиков с мужскими разговорами и мужскими историями, это квинтэссенция мерзости и гнуси, после соприкосновения с которой ты обнаруживаешь в ушах склизкий зеленый налет, как будто по ним провела щупальцем инопланетная тварь. Сдавленный спазмом ужаса, я отвечаю первое, что приходит в голову:
( Дальше! )
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
